Рождественская песнь в прозе
Строфа третья. Второй из трёх духов
Скрудж вошёл в сосе́днюю ко́мнату. Э́то была́ его́ со́бственная ко́мната, но она́ совсе́м измени́лась. Сте́ны и потоло́к бы́ли покры́ты зелёными ве́тками и ли́стьями. Ко́мната была́ похо́жа на настоя́щий лес. Повсю́ду блесте́ли я́ркие кра́сные я́годы. Ли́стья блесте́ли в све́те огня́, как ма́ленькие зеркала́. В ками́не горе́л огро́мный ого́нь. Тако́го большо́го огня́ здесь никогда́ не бы́ло, ни при Скрудже, ни при Ма́рли.
На полу́ лежа́ла огро́мная гора́ пра́здничной еды́. Она́ была́ похо́жа на трон короля́. Там бы́ли инде́йки, гу́си, мя́со и дли́нные цепо́чки колба́сок. Там бы́ли сла́дкие пирожки́, рожде́ственские пу́динги и горя́чие кашта́ны. Там лежа́ли я́блоки, апельси́ны, гру́ши и огро́мные то́рты. Там стоя́ли больши́е кастрю́ли с горя́чим вино́м. От них шёл тако́й вку́сный пар, что в ко́мнате ста́ло тума́нно.
На э́той горе́ сиде́л весёлый Велика́н. Он был о́чень высо́кий и си́льный. В руке́ он держа́л горя́щий фа́кел. Скрудж осторо́жно смотре́л и́з-за две́ри. Велика́н по́днял фа́кел повы́ше, что́бы лу́чше ви́деть его́.
— Входи́! — сказа́л Дух. — Входи́ и узна́й меня́ полу́чше, челове́к!
Скрудж ти́хо вошёл и опусти́л го́лову. Он бо́льше не был тем упря́мым Скруджем, каки́м был ра́ньше. Глаза́ Ду́ха бы́ли я́сными и до́брыми, но Скрудж не мог смотре́ть в них.
— Я Дух Ны́нешних Свя́ток, — сказа́л Дух. — Посмотри́ на меня́!
Скрудж по́днял го́лову и посмотре́л. На Ду́хе была́ проста́я дли́нная зелёная оде́жда с бе́лым ме́хом. Она́ была́ откры́та на груди́. Но́ги у него́ бы́ли го́лые, а дли́нные тёмные во́лосы свобо́дно па́дали на пле́чи. На голове́ у него́ был то́лько вено́к из зелёных ли́стьев с блестя́щими сосу́льками. На по́ясе висе́л ста́рый чехо́л для меча́, но меча́ в нём не бы́ло. Чехо́л был ста́рый и совсе́м ржа́вый. Лицо́ Ду́ха бы́ло откры́тым и до́брым, глаза́ ве́село блесте́ли, а го́лос звуча́л ра́достно.
— Ты никогда́ ра́ньше не ви́дел таки́х, как я? — спроси́л Дух.
— Никогда́, — отве́тил Скрудж.
— И никогда́ не встреча́л мои́х ста́рших бра́тьев? Ведь я са́мый мла́дший в на́шей семье́.
— Ка́жется, нет, — сказа́л Скрудж. — А у тебя́ мно́го бра́тьев, Дух?
— Бо́льше ты́сячи восьмисо́т, — отве́тил Дух.
— Огро́мная семья́, и всех на́до корми́ть! — ти́хо сказа́л Скрудж.
Дух Ны́нешних Свя́ток встал.
— Дух, — ти́хо и скро́мно сказа́л Скрудж, — веди́ меня́, куда́ хо́чешь. Про́шлой но́чью я пошёл с ду́хом, хотя́ не хоте́л. Но я мно́гому научи́лся, и э́тот уро́к сейча́с живёт во мне. Е́сли сего́дня ты хо́чешь меня́ чему́-то научи́ть, я хочу́ э́то поня́ть.
— Возьми́сь за мою́ оде́жду!
Скрудж кре́пко взя́лся за его́ оде́жду. В ту же мину́ту исче́зли зелёные ве́тки, еда́ и ого́нь, исче́зла и сама́ ко́мната. Они́ стоя́ли на у́лицах го́рода. Бы́ло рожде́ственское у́тро, и бы́ло хо́лодно. Лю́ди убира́ли снег с у́лиц и с крыш. Снег па́дал с крыш на доро́гу, и мальчи́шки о́чень э́тому ра́довались. Лю́ди на кры́шах броса́ли друг в дру́га снежки́ и ве́село смея́лись. Они́ смея́лись, когда́ попада́ли. И они́ смея́лись, когда́ не попада́ли.
Не́бо бы́ло се́рое и тёмное, дома́ бы́ли чёрные. На кры́шах снег был бе́лым. А на земле́ он стал гря́зным, потому́ что по нему́ е́хали тяжёлые теле́ги. В у́зких у́лицах стоя́л гря́зный тума́н. И всё же в во́здухе бы́ло о́чень мно́го ра́дости. Да́же я́ркое ле́тнее со́лнце не могло́ бы дать сто́лько ра́дости.
Лю́ди на кры́шах ве́село крича́ли друг дру́гу. Фрукто́вые магази́ны я́рко блесте́ли. Там бы́ли корзи́ны с оре́хами и лу́ком, лежа́ли го́ры груш и я́блок. Большо́й виногра́д висе́л у са́мой две́ри. Ка́ждый, кто шёл ми́мо, мог посмотре́ть на него́. В други́х магази́нах продава́ли чай, ко́фе, изю́м и вся́кие сла́дкие фру́кты. Лю́ди покупа́ли там всё для пра́здничного обе́да. Всё вку́сно па́хло, и всё бы́ло краси́во, как на пра́здник. Покупа́тели о́чень спеши́ли. Они́ толка́ли друг дру́га в дверя́х и забыва́ли поку́пки в магази́не. Пото́м они́ бежа́ли наза́д за свои́ми поку́пками. Но все бы́ли в прекра́сном настрое́нии. Продавцы́ то́же бы́ли весёлые и до́брые.
Ско́ро зазвони́ли церко́вные колокола́, и лю́ди пошли́ в це́рковь в свое́й лу́чшей оде́жде. В то же вре́мя из ма́леньких у́лиц вы́шло мно́го бе́дных люде́й. Их бы́ло о́чень мно́го, и они́ шли и шли. Они́ несли́ свои́ обе́ды к пе́карям. У бе́дных до́ма не бы́ло большо́й пе́чи, и пе́кари гото́вили для них обе́д.
Дух и Скрудж стоя́ли у две́ри пека́рни. Ми́мо проходи́ли лю́ди с обе́дами. Дух поднима́л кры́шки и бры́згал на еду́ че́м-то прия́тным из своего́ фа́кела. Одна́жды не́сколько челове́к толкну́ли друг дру́га и рассерди́лись. Тогда́ Дух бры́знул на них не́сколько ка́пель из фа́кела, и они́ сра́зу сно́ва ста́ли до́брыми. «Сты́дно ссо́риться в день Рождества́», — сказа́ли они́. И э́то была́ пра́вда!
Пото́м колокола́ замолча́ли, и пека́рни закры́лись. Но у ка́ждой пека́рни ка́мни на у́лице бы́ли тёплыми и мо́крыми. От них шёл пар.
— У твоего́ фа́кела есть осо́бый вкус? — спроси́л Скрудж.
— Да, мой со́бственный, — отве́тил Дух.
— И он подхо́дит к любо́му обе́ду в э́тот день?
— К любо́му обе́ду, кото́рый даю́т от до́брого се́рдца. А к бе́дному обе́ду бо́льше всего́.
— Почему́ к бе́дному бо́льше всего́?
— Потому́ что ему́ э́то нужне́е всего́.
— Дух, — сказа́л Скрудж, немно́го поду́мав, — я не понима́ю. Почему́ ты хо́чешь отня́ть у бе́дных люде́й их просту́ю ра́дость? Ты хо́чешь закрыва́ть пека́рни по воскресе́ньям. А ведь э́то еди́нственный день, когда́ мно́гие бе́дные лю́ди мо́гут пое́сть горя́чего.
— Я хочу́? — удивлённо сказа́л Дух.
— Ты хо́чешь закрыва́ть пека́рни в седьмо́й день, в воскресе́нье, — сказа́л Скрудж. — Зна́чит, э́то одно́ и то же.
— Я хочу́? — сно́ва сказа́л Дух.
— Прости́, е́сли я ошиба́юсь. Но лю́ди де́лают э́то от твоего́ и́мени.
— На ва́шей земле́ есть лю́ди, кото́рые говоря́т, что зна́ют нас, — отве́тил Дух. — Но от на́шего и́мени они́ де́лают го́рдые, злы́е и жесто́кие дела́. Нам и всей на́шей семье́ они́ чужи́е. Запо́мни э́то и вини́ их, а не нас.
Дух был велика́ном, но легко́ мог войти́ да́же под са́мую ни́зкую кры́шу. У него́ бы́ло до́брое се́рдце, и он люби́л бе́дных люде́й. Поэ́тому он повёл Скруджа пря́мо к до́му его́ кле́рка, Боба Крэтчита. У две́ри Дух улыбну́лся и бры́знул на дом из своего́ фа́кела. Так он пожела́л э́тому до́му добра́. Боб получа́л всего́ пятна́дцать шиллингов в неде́лю. И всё же Дух Ны́нешних Свя́ток пожела́л добра́ его́ ма́ленькому до́му из четырёх ко́мнат.
Ми́ссис Крэтчит, жена́ Боба, была́ в ста́ром пла́тье с дешёвыми ле́нтами. Ле́нты сто́или ма́ло, но пла́тье с ни́ми бы́ло о́чень краси́вым. Она́ накрыва́ла на стол вме́сте с Белиндой, свое́й второ́й до́черью. Питер Крэтчит меша́л карто́шку в кастрю́ле. На нём был огро́мный воротни́к от руба́шки отца́, и Питер о́чень им горди́лся. Вдруг вбежа́ли дво́е мла́дших Крэтчитов, ма́льчик и де́вочка. Их гусь гото́вился в пека́рне. Де́ти прошли́ ми́мо пека́рни и узна́ли за́пах своего́ гу́ся. Они́ гро́мко крича́ли об э́том и ве́село танцева́ли вокру́г стола́.
— Где же ваш па́па? — сказа́ла ми́ссис Крэтчит. — И где ваш брат, Малю́тка Тим? А Ма́рта в про́шлое Рождество́ пришла́ на полчаса́ ра́ньше!
— Вот и Ма́рта, ма́ма! — сказа́ла де́вушка, кото́рая как раз вошла́ в ко́мнату.
Э́то была́ Ма́рта, ста́ршая дочь.
— Как ты по́здно, ми́лая! — сказа́ла ми́ссис Крэтчит и мно́го раз поцелова́ла её.
— Вчера́ ве́чером у нас бы́ло о́чень мно́го рабо́ты, ма́ма, — отве́тила Ма́рта. — А сего́дня у́тром ну́жно бы́ло всё убра́ть.
— Ну, нева́жно, ты пришла́, и э́то гла́вное! — сказа́ла ми́ссис Крэтчит. — Сади́сь к огню́, ми́лая, погре́йся.
— Нет, нет! Па́па идёт! — закрича́ли дво́е мла́дших. — Спря́чься, Ма́рта, спря́чься!
И Ма́рта спря́талась за дверь.
Вошёл Боб, ма́ленький челове́к в дли́нном ша́рфе. Его́ оде́жда была́ ста́рой, но чи́стой и аккура́тной. На плече́ он нёс Малю́тку Тима. Бе́дный Тим не мог ходи́ть без по́мощи. В руке́ он держа́л ма́ленький косты́ль, а на нога́х у него́ была́ желе́зная ра́мка.
— А где же на́ша Ма́рта? — спроси́л Боб и посмотре́л вокру́г.
— Не придёт, — сказа́ла ми́ссис Крэтчит.
— Не придёт? — сказа́л Боб, и вся его́ ра́дость пропа́ла. — Не придёт в день Рождества́!
Ма́рта не могла́ ви́деть отца́ гру́стным, да́же в шу́тку. Поэ́тому она́ вы́бежала и́з-за две́ри и обняла́ его́. А дво́е мла́дших унесли́ Малю́тку Тима на ку́хню. Там в кастрю́ле вари́лся пу́динг. Де́ти хоте́ли, что́бы Тим послу́шал, как пу́динг поёт.
— А как вёл себя́ Малю́тка Тим? — спроси́ла ми́ссис Крэтчит.
— Он был про́сто зо́лото! — сказа́л Боб. — Да́же лу́чше. Он ча́сто сиди́т оди́н и ду́мает о са́мых стра́нных веща́х. По доро́ге домо́й он сказа́л мне одну́ вещь. Он хоте́л, что́бы лю́ди в це́ркви его́ ви́дели. Ведь он больно́й и не мо́жет ходи́ть сам. Когда́ лю́ди ви́дят его́, они́ мо́гут вспо́мнить Иисуса Христа́. Христо́с помога́л больны́м ходи́ть, а слепы́м ви́деть. Об э́том хорошо́ вспо́мнить в день Рождества́.
Го́лос Боба дрожа́л, когда́ он расска́зывал об э́том. И он задрожа́л ещё сильне́е, когда́ Боб сказа́л, что Тим стано́вится си́льным и здоро́вым.
Тут по по́лу застуча́л ма́ленький косты́ль, и Тим верну́лся. Брат и сестра́ посади́ли его́ на сту́льчик у огня́. Боб сде́лал горя́чий напи́ток из джи́на и лимо́нов. А Питер и дво́е мла́дших пошли́ в пека́рню за гу́сем.
Все бы́ли за́няты. Ми́ссис Крэтчит гото́вила горя́чий со́ус к мя́су. Питер де́лал из карто́шки пюре́, а Белинда кла́ла са́хар в я́блочный со́ус. Ма́рта гре́ла таре́лки. Боб посади́л Малю́тку Тима ря́дом с собо́й за стол. Дво́е мла́дших положи́ли ло́жки в рот, что́бы не закрича́ть: «Гу́ся, гу́ся!» Пото́м все помоли́лись. Наконе́ц ми́ссис Крэтчит взяла́ нож. Все молча́ли и жда́ли. Она́ ме́дленно разре́зала гу́ся. И тогда́ все ра́достно закрича́ли. Да́же Малю́тка Тим застуча́л ножо́м по столу́ и кри́кнул: «Ура́!»
Боб сказа́л, что тако́го гу́ся никогда́ ещё не бы́ло на све́те. Гусь был небольшо́й и дешёвый. Но с я́блочным со́усом и карто́шкой его́ хвати́ло на всю семью́. И да́же немно́го оста́лось! Пото́м Белинда поменя́ла таре́лки. А ми́ссис Крэтчит вы́шла из ко́мнаты одна́, что́бы принести́ пу́динг. Она́ о́чень волнова́лась и не хоте́ла, что́бы кто́-нибудь на неё смотре́л.