Рождественская песнь в прозе

Русский · C1 Advanced

Free page · Switch language or level, and click or tap any word. Make a free account

EnglishEspañolFrançaisItalianoDeutschPortuguêsРусский简体中文繁體中文日本語한국어العربية
A1A2B1B2C1C2

Рождественская песнь в прозе

Строфа третья. Второй из трёх духов

Это была его собственная комната. В этом не было никаких сомнений. Но она удивительно преобразилась. Стены и потолок были так густо увиты живой зеленью, что комната казалась настоящей рощей, и отовсюду поблёскивали яркие ягоды. Упругие листья остролиста, омелы и плюща отражали свет, словно там рассыпали множество маленьких зеркал. А в трубу с рёвом рвалось такое могучее пламя, какого этот унылый окаменевший очаг не знал ни при Скрудже, ни при Марли, ни много-много зим до них. На полу, образуя нечто вроде трона, были навалены индейки, гуси, дичь, домашняя птица, свиной студень, огромные окорока, молочные поросята, длинные гирлянды колбас, пирожки с изюмом, сливовые пудинги, бочонки устриц, горячие каштаны, румяные яблоки, сочные апельсины, сладкие груши, громадные крещенские пироги и кипящие чаши пунша, от вкусного пара которых в комнате стоял туман. На этом ложе непринуждённо восседал весёлый Великан, великолепный на вид. Он держал пылающий факел, похожий формой на рог изобилия, и поднимал его высоко-высоко, чтобы осветить Скруджа, который робко выглядывал из-за двери.

— Входи! — воскликнул Дух. — Входи и познакомься со мной поближе, человек!

Скрудж робко вошёл и склонил голову перед этим Духом. Он был уже не тот упрямый Скрудж, что прежде, и, хотя глаза Духа были ясными и добрыми, ему не хотелось встречаться с ними взглядом.

— Я Дух Нынешних Святок, — сказал Дух. — Взгляни на меня!

Скрудж почтительно взглянул. Дух был одет в простое зелёное одеяние, или мантию, отороченную белым мехом. Одеяние так свободно висело на нём, что широкая грудь оставалась открытой, словно гнушалась защищаться или прятаться за какими-либо ухищрениями. Ноги, видневшиеся из-под пышных складок, тоже были босы, а на голове не было ничего, кроме венка из остролиста, кое-где усеянного блестящими сосульками. Тёмно-каштановые кудри были длинными и свободными — свободными, как его добродушное лицо, искрящийся взгляд, щедрая рука, бодрый голос, непринуждённые манеры и радостный вид. На поясе у него висели старинные ножны, но меча в них не было, а сами ножны были изъедены ржавчиной.

— Ты никогда прежде не видел никого подобного мне! — воскликнул Дух.

— Никогда, — ответил ему Скрудж.

— И никогда не гулял с младшими членами моей семьи — то есть (ведь я очень молод) с моими старшими братьями, рождёнными в последние годы? — продолжал Призрак.

— Кажется, нет, — сказал Скрудж. — Боюсь, что нет. А много у тебя было братьев, Дух?

— Больше тысячи восьмисот, — сказал Дух.

— Ну и огромное же семейство приходится содержать! — пробормотал Скрудж.

Дух Нынешних Святок поднялся.

— Дух, — покорно сказал Скрудж, — веди меня, куда хочешь. Прошлой ночью я шёл поневоле и получил урок, который уже действует. Если тебе есть чему научить меня сегодня, позволь мне извлечь из этого пользу.

— Коснись моей мантии!

Скрудж сделал, как ему было велено, и крепко за неё ухватился.

Остролист, омела, красные ягоды, плющ, индейки, гуси, дичь, птица, студень, мясо, поросята, колбасы, устрицы, пирожки, пудинги, фрукты и пунш — всё мгновенно исчезло. Исчезли и комната, и огонь, и багровое сияние, и ночной час, и они очутились на городских улицах рождественским утром. Мороз стоял крепкий, и люди производили грубую, но бодрую и вовсе не неприятную музыку, счищая снег с тротуаров перед своими жилищами и с крыш своих домов. Мальчишки были в безумном восторге, глядя, как снег шлёпается с крыш на мостовую и рассыпается маленькими искусственными метелями.

Фасады домов казались довольно чёрными, а окна ещё чернее рядом с гладкой белой пеленой снега на крышах и с более грязным снегом на земле. Этот нижний снег был изрыт глубокими колеями от тяжёлых колёс телег и фургонов. Там, где расходились большие улицы, колеи сотни раз пересекались друг с другом и образовывали запутанные протоки, которые трудно было различить в густой жёлтой грязи и ледяной воде. Небо было хмурым, а самые короткие улочки были забиты грязноватым туманом, наполовину оттаявшим, наполовину замёрзшим. Его тяжёлые частицы оседали дождём сажи, словно все трубы Великобритании по общему согласию загорелись и пылали в своё удовольствие. Ни в погоде, ни в городе не было ничего особенно весёлого, и всё же в воздухе разливалось такое веселье, какое тщетно пытался бы распространить самый чистый летний воздух и самое яркое летнее солнце.

Ведь люди, сгребавшие снег с крыш, были веселы и полны радости. Они перекликались друг с другом через парапеты и время от времени обменивались шутливыми снежками — снарядами куда более добродушными, чем многие словесные остроты, — и хохотали от души, если снежок попадал в цель, и не менее от души, если пролетал мимо. Лавки торговцев птицей были ещё наполовину открыты, а фруктовые лавки сияли во всём своём великолепии. Там стояли большие круглые пузатые корзины с каштанами, похожие на жилеты весёлых старых джентльменов; они развалились у дверей и вываливались на улицу в своём апоплексическом изобилии. Там были румяные, смуглолицые, толстобокие испанские луковицы, лоснившиеся от упитанности, как испанские монахи. Они с озорным лукавством подмигивали с полок проходившим девушкам, которые скромно поглядывали на подвешенную омелу. Там были груши и яблоки, высоко сложенные в цветущие пирамиды. Там были грозди винограда, которые лавочники по доброте душевной развесили на видных крючках, чтобы у прохожих даром текли слюнки. Там были груды лесных орехов, бурых и замшелых, своим ароматом напоминавших давние прогулки по лесу и приятное шуршание по щиколотку в сухой листве. Там были норфолкские яблоки, приземистые и смуглые, оттенявшие желтизну апельсинов и лимонов. Всей своей сочной плотной полнотой они настойчиво молили, чтобы их унесли домой в бумажных пакетах и съели после обеда. Даже золотые и серебряные рыбки, выставленные в аквариуме среди этих отборных фруктов, хотя и принадлежали к скучному племени с застоявшейся кровью, казалось, понимали, что происходит что-то необычное. Все до единой они, разевая рты, кружили и кружили по своему маленькому мирку в медленном и бесстрастном волнении.

А бакалейные лавки! О, бакалейные лавки! Почти закрытые, с одним или двумя снятыми ставнями, — но что только не мелькало в этих просветах! Дело было не только в том, что весы, опускаясь на прилавок, весело звякали, что бечёвка так живо отматывалась с катушки, что жестянки взлетали вверх и вниз, словно в руках фокусника. И даже не в том, что смешанный запах чая и кофе так приятно щекотал нос, что изюма было так много и он был такой отборный, миндаль такой белоснежный, палочки корицы такие длинные и прямые, прочие пряности такие душистые. И не в том, что засахаренные фрукты так густо покрылись растопленным сахаром, что даже у самых равнодушных зевак кружилась голова, а потом разливалась желчь. Не в том было дело, что инжир был влажным и мясистым, что французский чернослив скромно алел своей кислинкой из роскошно разукрашенных коробок, что всё было вкусным и нарядным по-праздничному. Дело было в том, что покупатели так спешили и так жаждали исполнения радостных обещаний этого дня, что сталкивались друг с другом в дверях, отчаянно сминая плетёные корзины. Они забывали покупки на прилавке, прибегали за ними обратно и совершали сотни подобных промахов в наилучшем расположении духа. А бакалейщик и его приказчики были так приветливы и свежи, что начищенные сердца, которыми они застёгивали сзади фартуки, могли бы быть их собственными сердцами. Казалось, они носили их снаружи, всем напоказ, — пусть клюют рождественские галки, если захотят.

Но вскоре колокольни созвали всех добрых людей в церкви и часовни, и люди потянулись толпами по улицам, в лучших нарядах и с самыми весёлыми лицами. И в то же время из множества переулков, проулков и безымянных закоулков вышли бесчисленные люди, нёсшие свои обеды в пекарни. Вид этих бедных пирующих, по-видимому, очень занимал Духа. Он встал вместе со Скруджем в дверях пекарни и, приподнимая крышки, когда мимо проходили носильщики, окроплял их обеды благовониями из своего факела. Это был совсем необычный факел. Раз или два, когда несколько человек с обедами толкнули друг друга и обменялись сердитыми словами, Дух брызнул на них из факела несколькими каплями воды, и их доброе настроение тотчас вернулось. Они сказали, что стыдно ссориться в день Рождества. И это правда! Видит Бог, это правда!

Со временем колокола умолкли и пекарни закрылись; но над каждой печью мокрое оттаявшее пятно приветливо напоминало обо всех этих обедах и о том, как они готовятся. Мостовая там дымилась, будто её камни тоже варились.

— Есть ли особый вкус в том, чем ты окропляешь из своего факела? — спросил Скрудж.

— Есть. Мой собственный.

— И он подходит к любому обеду в этот день? — спросил Скрудж.

— К любому, что подан с добротой. А больше всего к бедному.

— Почему больше всего к бедному? — спросил Скрудж.

— Потому что бедному он нужнее всего.

— Дух, — сказал Скрудж, немного подумав, — удивляюсь, что именно ты из всех существ во множестве окружающих нас миров желаешь урезать этим людям возможность невинно порадоваться.

— Я! — вскричал Дух.

— Ты хотел бы лишить их возможности обедать каждый седьмой день, а ведь часто это единственный день, когда о них можно сказать, что они вообще обедают, — сказал Скрудж. — Разве нет?

— Я! — вскричал Дух.

— Ты ведь добиваешься, чтобы эти заведения закрывались в седьмой день? — сказал Скрудж. — А это одно и то же.

— Я добиваюсь! — воскликнул Дух.

— Прости, если я ошибаюсь. Это делалось твоим именем или, по крайней мере, именем твоей семьи, — сказал Скрудж.

— Есть на этой твоей земле люди, — ответил Дух, — которые утверждают, будто знают нас, и творят нашим именем свои дела страсти, гордыни, недоброжелательства, ненависти, зависти, ханжества и себялюбия. Но они так же чужды нам и всей нашей родне, как если бы никогда не жили на свете. Помни это и вини в их делах их самих, а не нас.

Скрудж пообещал, что так и сделает, и они, по-прежнему невидимые, отправились дальше, на окраины города. У Духа было одно удивительное свойство, которое Скрудж заметил ещё у булочной: несмотря на свой исполинский рост, он легко умещался в любом месте. Под низким потолком он стоял так же величаво, как настоящее сверхъестественное существо, как стоял бы в любом высоком зале.

Быть может, доброму Духу просто нравилось показывать эту свою способность, а может быть, его вела собственная добрая, щедрая, сердечная натура и сочувствие ко всем беднякам. Так или иначе, он направился прямо к клерку Скруджа и взял с собой Скруджа, который держался за край его одежды. На пороге Дух улыбнулся и остановился, чтобы благословить жилище Боба Крэтчита брызгами со своего факела. Подумайте только! Сам Боб получал всего пятнадцать «бобов» в неделю — так в шутку звали шиллинги. По субботам он клал в карман лишь пятнадцать тёзок своего имени, и всё же Дух Нынешних Святок благословил его дом из четырёх комнат!

Тут поднялась миссис Крэтчит, жена Крэтчита, одетая бедно, в дважды перелицованное платье, но нарядная от лент: ленты дёшевы, а за шесть пенсов выглядят очень пышно. Она накрыла на стол с помощью Белинды Крэтчит, второй своей дочери, тоже нарядной от лент. Тем временем юный Питер Крэтчит тыкал вилкой в кастрюлю с картошкой. Он засунул в рот уголки своего огромного воротничка, который Боб в честь праздника пожаловал сыну и наследнику. Питер радовался, что так шикарно одет, и мечтал пройтись в этой белоснежной рубашке по модным паркам. И вот вбежали двое младших Крэтчитов, мальчик и девочка. Они кричали, что у булочной учуяли запах гуся и узнали в нём своего. Упиваясь роскошными мыслями о шалфее и луке, младшие Крэтчиты плясали вокруг стола и превозносили Питера до небес. А он, ничуть не гордый, хотя воротничок почти душил его, раздувал огонь. Наконец медлительная картошка закипела и громко застучала в крышку кастрюли, просясь наружу, чтобы её очистили.

— Куда же подевался ваш драгоценный отец? — сказала миссис Крэтчит. — И ваш братец, Малютка Тим! И Марта в прошлое Рождество не опоздала и на полчаса!

— Вот и Марта, мама! — сказала девушка, появляясь в дверях.

— Вот и Марта, мама! — закричали двое младших Крэтчитов. — Ура! Какой у нас гусь, Марта!

— Господи, милая, как же ты поздно! — сказала миссис Крэтчит, целуя её раз двенадцать и с хлопотливым усердием снимая с неё шаль и шляпку.

— Вчера вечером пришлось доделывать кучу работы, — ответила девушка, — а сегодня утром ещё всё убирать, мама!

— Ну ничего, главное, что ты пришла, — сказала миссис Крэтчит. — Садись к огню, милая, погрейся, Господь с тобой!

— Нет, нет! Папа идёт! — закричали двое младших Крэтчитов, которые поспевали всюду одновременно. — Спрячься, Марта, спрячься!

Марта спряталась, и вошёл маленький Боб, отец семейства. Перед ним свисал шарф длиной не меньше трёх футов, не считая бахромы. Его поношенная одежда была заштопана и вычищена, чтобы выглядеть по-праздничному, а на плече у него сидел Малютка Тим. Увы, бедный Малютка Тим ходил с маленьким костылём, и ноги у него были стянуты железной рамкой!

— А где же наша Марта? — воскликнул Боб Крэтчит, оглядываясь.

— Не придёт, — сказала миссис Крэтчит.

— Не придёт! — сказал Боб, и его радость сразу поубавилась: всю дорогу из церкви он был для Тима горячим скакуном и примчался домой, как на крыльях. — Не придёт на Рождество!

Марте не хотелось видеть его огорчённым, пусть даже в шутку. Поэтому она раньше времени вышла из-за двери чулана и бросилась к нему в объятия. А двое младших Крэтчитов подхватили Малютку Тима и потащили его в прачечную, чтобы он послушал, как пудинг поёт в котле.

— А как вёл себя маленький Тим? — спросила миссис Крэтчит, когда вдоволь посмеялась над доверчивостью Боба, а Боб вдоволь наобнимал дочь.

— Золото, а не мальчик, — сказал Боб, — даже лучше. Он много сидит один и оттого становится задумчивым, и ему приходят в голову самые удивительные мысли. По дороге домой он сказал мне, что надеется, что люди видели его в церкви. Ведь он калека, и им, может быть, приятно вспомнить в Рождество, кто заставил хромых ходить, а слепых видеть.

Голос Боба дрогнул, когда он рассказывал об этом, и задрожал ещё сильнее, когда он сказал, что Малютка Тим крепнет и поправляется.

По полу застучал проворный маленький костыль, и не успели сказать больше ни слова, как вернулся Малютка Тим. Брат и сестра проводили его к его скамеечке у огня. Боб подвернул манжеты, будто их, бедняга, можно было истрепать ещё больше. Он смешал в кувшине какой-то горячий напиток из джина и лимонов, долго помешивал его и поставил на плиту томиться. Тем временем Питер и двое вездесущих младших Крэтчитов отправились за гусем и вскоре вернулись с ним торжественной процессией.

Поднялась такая суматоха, будто гусь — самая редкая птица на свете, пернатое чудо, рядом с которым чёрный лебедь — дело обычное. И правда, в этом доме гусь был чем-то вроде того. Миссис Крэтчит разогрела до шипения подливку, заранее приготовленную в маленькой кастрюльке. Питер с невероятным рвением толок картошку, мисс Белинда подслащивала яблочный соус, а Марта протирала горячие тарелки. Боб усадил Малютку Тима рядом с собой, в крошечном уголке стола. Двое младших Крэтчитов расставили стулья для всех, не забыв и себя. Заняв свои посты, они набили рты ложками, чтобы не закричать, требуя гуся, прежде чем до них дойдёт очередь. Наконец блюда поставили на стол и прочли молитву. За ней последовала напряжённая тишина: миссис Крэтчит медленно оглядела нож для разделки, готовясь вонзить его в гусиную грудку. Но когда она вонзила его и наружу хлынула долгожданная начинка, вокруг стола пронёсся единый восхищённый гул. Даже Малютка Тим, раззадоренный двумя младшими Крэтчитами, застучал ручкой ножа по столу и слабым голосом крикнул «ура»!

Такого гуся ещё не бывало. Боб сказал, что не верит, что где-нибудь когда-нибудь приготовили такого гуся. Его нежность и вкус, величина и дешевизна вызывали всеобщее восхищение. С яблочным соусом и картофельным пюре его хватило на обед всей семье. Более того, как с великим восторгом сказала миссис Крэтчит, разглядывая на блюде одну крошечную косточку, они так и не съели его целиком! И всё же все наелись досыта, а младшие Крэтчиты перемазались шалфеем и луком до самых бровей! Но вот мисс Белинда сменила тарелки, и миссис Крэтчит одна вышла из комнаты — она слишком волновалась, чтобы терпеть свидетелей, — чтобы вынуть пудинг и принести его.

Something off in this translation?

Строфа третья. Второй из трёх духов2%