Рождественская песнь в прозе

Русский · C2 Proficient

Free page · Switch language or level, and click or tap any word. Make a free account

EnglishEspañolFrançaisItalianoDeutschPortuguêsРусский简体中文繁體中文日本語한국어العربية

Рождественская песнь в прозе

Строфа третья. Второй из трёх духов

Это была его собственная комната. В этом не было сомнения. Но она претерпела удивительное превращение. Стены и потолок были так увешаны живой зеленью, что комната казалась настоящей рощей, и отовсюду сверкали яркие блестящие ягоды. Упругие листья остролиста, омелы и плюща отражали свет, словно там рассыпали множество маленьких зеркал; и в трубу с рёвом уходило такое могучее пламя, какого этот тусклый окаменелый очаг не знавал ни при Скрудже, ни при Марли, ни много-много зим до них. На полу, образуя нечто вроде трона, громоздились индейки, гуси, дичь, домашняя птица, свиной студень, огромные окорока, молочные поросята, длинные гирлянды колбас, пирожки с изюмом, сливовые пудинги, бочонки устриц, раскалённые каштаны, краснощёкие яблоки, сочные апельсины, ароматные груши, громадные крещенские пироги и кипящие чаши пунша, от восхитительного пара которых в комнате стоял туман. На этом ложе в непринуждённом величии восседал весёлый Великан, на которого любо-дорого было смотреть; он держал пылающий факел, по форме очень похожий на рог Изобилия, и поднял его высоко-высоко, чтобы осветить Скруджа, который боязливо заглядывал из-за двери.

— Входи! — воскликнул Призрак. — Входи! И познакомься со мной поближе, человек!

Скрудж робко вошёл и понурил голову перед этим Духом. Он был уже не тем упрямым Скруджем, каким был прежде; и хотя глаза Духа были ясные и добрые, ему не хотелось встречаться с ними взглядом.

— Я Дух Нынешних Святок, — сказал Дух. — Взгляни на меня!

Скрудж почтительно взглянул. Дух был облачён в простое зелёное одеяние, или мантию, отороченную белым мехом. Одежда эта так свободно висела на нём, что его могучая грудь оставалась обнажённой, словно презирая всякую защиту и всякое ухищрение, которое могло бы её прикрыть. Ноги, видневшиеся из-под широких складок одеяния, тоже были босы; а на голове у него не было иного убора, кроме венка из остролиста, кое-где усаженного блестящими сосульками. Тёмно-каштановые кудри его были длинны и вольны — вольны, как его приветливое лицо, сверкающие глаза, открытая ладонь, бодрый голос, непринуждённые манеры и радостный вид. Его стан опоясывали старинные ножны, но меча в них не было, и древние ножны были изъедены ржавчиной.

— Ты никогда прежде не видел подобных мне! — воскликнул Дух.

— Никогда, — ответил ему Скрудж.

— Никогда не гулял с младшими членами моего семейства, то есть (ибо я очень молод) с моими старшими братьями, рождёнными в последние годы? — продолжал Призрак.

— Кажется, нет, — сказал Скрудж. — Боюсь, что нет. А много у тебя было братьев, Дух?

— Больше тысячи восьмисот, — сказал Призрак.

— Вот так семейка, и всех корми! — пробормотал Скрудж.

Дух Нынешних Святок поднялся.

— Дух, — покорно сказал Скрудж, — веди меня куда хочешь. Прошлой ночью я шёл по принуждению и получил урок, который теперь во мне действует. Если сегодня тебе есть чему меня научить, дай мне извлечь из этого пользу.

— Коснись моей мантии!

Скрудж сделал, как ему велели, и крепко ухватился за неё.

Остролист, омела, красные ягоды, плющ, индейки, гуси, дичь, птица, студень, мясо, поросята, колбасы, устрицы, пироги, пудинги, фрукты и пунш — всё мгновенно исчезло. Исчезли и комната, и огонь, и багровое сияние, и ночной час, и они очутились на городских улицах рождественским утром, где люди (ибо стоял крепкий мороз) производили грубоватую, но бодрую и не лишённую приятности музыку, счищая снег с тротуаров перед своими жилищами и с крыш своих домов, откуда мальчишкам было безумным наслаждением смотреть, как он плюхается вниз, на мостовую, и рассыпается маленькими искусственными метелями.

Фасады домов казались довольно чёрными, а окна ещё чернее — по контрасту с гладкой белой пеленой снега на крышах и с более грязным снегом на земле; этот последний был изборождён глубокими колеями от тяжёлых колёс телег и фургонов, — колеями, которые сотни раз пересекались там, где расходились большие улицы, и образовывали запутанные каналы, которые трудно было проследить в густой жёлтой грязи и ледяной воде. Небо было пасмурным, и самые короткие улицы были забиты грязноватой мглой, полуоттаявшей, полузамёрзшей, более тяжёлые частицы которой оседали дождём сажи, словно все трубы Великобритании разом, сговорившись, загорелись и пылали в своё удовольствие. Ни в погоде, ни в городе не было ничего особенно весёлого, и всё же в воздухе разлито было такое веселье, какое напрасно старался бы распространить самый ясный летний воздух и самое яркое летнее солнце.

Ибо люди, работавшие лопатами на крышах, были веселы и полны задора: они перекликались друг с другом с парапетов и время от времени перебрасывались шутливым снежком — снарядом куда более добродушным, чем иная словесная шутка, — и от души смеялись, если снежок попадал в цель, и не менее от души — если не попадал. Лавки торговцев птицей были ещё приоткрыты, а фруктовые лавки сияли во всей своей славе. Там были большие круглые пузатые корзины каштанов, похожие на жилеты весёлых старых джентльменов; они развалились у дверей и вываливались на улицу в своём апоплексическом изобилии. Там был румяный, смуглый, толстобрюхий испанский лук, лоснящийся от упитанности, как испанские монахи, и с игривым лукавством подмигивавший со своих полок девушкам, которые проходили мимо и скромно поглядывали на подвешенную омелу. Там были груши и яблоки, громоздившиеся высокими цветущими пирамидами; там были грозди винограда, которые лавочники по своей доброте развесили на видных крючках, чтобы у прохожих даром текли слюнки; там были груды лесных орехов, мшистых и коричневых, напоминавших своим ароматом давние прогулки по лесу и приятное шуршание по щиколотку в палой листве; там были норфолкские яблоки, приземистые и смуглые, оттенявшие желтизну апельсинов и лимонов и всей плотностью своих сочных особ настойчиво просившие и умолявшие, чтобы их унесли домой в бумажных пакетах и съели после обеда. Даже золотые и серебряные рыбки, выставленные в чаше среди этих отборных плодов, хотя и принадлежали к скучной породе со стоячей кровью, казалось, понимали, что происходит нечто особенное, и все до единой, разевая рты, кружили и кружили по своему маленькому мирку в медленном и бесстрастном волнении.

Бакалейные лавки! О, бакалейные лавки! Почти закрытые, с одним-двумя снятыми ставнями; но что за картины открывались в эти щели! И не только весело звенели чашки весов, опускаясь на прилавок, и не только бечёвка так проворно расставалась с катушкой, и не только жестянки взлетали вверх и вниз, точно в руках жонглёра, и даже не только смешанный аромат чая и кофе так приятно щекотал нос, и даже не только изюма было так много и был он такой отборный, миндаль так ослепительно бел, палочки корицы так длинны и прямы, прочие пряности так восхитительны, а цукаты так облиты и испещрены растопленным сахаром, что самым хладнокровным зрителям делалось дурно, а потом разливалась желчь. И не в том было дело, что фиги были влажны и мясисты, или что французские сливы скромно краснели от собственной терпкости в своих разукрашенных коробках, или что всё было вкусно и наряжено по-праздничному; а в том, что покупатели так спешили и так рвались навстречу радостным обещаниям дня, что налетали друг на друга в дверях, отчаянно сталкиваясь плетёными корзинками, забывали покупки на прилавке, бегом возвращались за ними и совершали сотни подобных ошибок в наилучшем расположении духа; а бакалейщик и его приказчики были так открыты и свежи, что начищенные сердечки, которыми застёгивались сзади их фартуки, могли бы сойти за их собственные сердца, выставленные наружу для всеобщего обозрения, — пусть клюют их рождественские галки, если им охота.

Но вскоре колокольни стали созывать всех добрых людей в церкви и молельни, и люди потянулись толпами по улицам, в лучших своих нарядах и с самыми праздничными лицами. И в то же время из множества переулков, закоулков и безымянных поворотов показались бесчисленные люди, нёсшие свои обеды в пекарни. Вид этих бедных пирующих, по-видимому, очень занимал Духа, ибо он встал вместе со Скруджем в дверях одной пекарни и, приподнимая крышки, когда мимо проходили люди с обедами, кропил их обеды благовонием из своего факела. И это был весьма необычный факел, ибо раз или два, когда между несколькими носильщиками обедов, толкнувшими друг друга, начиналась перебранка, он брызгал на них из факела несколькими каплями воды, и к ним тотчас возвращалось доброе расположение духа. Ведь стыдно, говорили они, ссориться в Рождество. И верно, стыдно! Видит Бог, стыдно!

Со временем колокола умолкли, а пекарни закрылись; и всё же все эти обеды и ход их приготовления весело давали о себе знать мокрым оттаявшим пятном над каждой печью пекаря, где мостовая дымилась, словно и её камни тоже пеклись.

— Есть ли какой-то особый вкус в том, чем ты кропишь из своего факела? — спросил Скрудж.

— Есть. Мой собственный.

— И он подходит к любому обеду в этот день? — спросил Скрудж.

— К любому, что дан от доброго сердца. А к бедному — больше всего.

— Почему же к бедному больше всего? — спросил Скрудж.

— Потому что бедный больше всего в нём нуждается.

— Дух, — сказал Скрудж, подумав с минуту, — дивлюсь я, что ты, из всех существ во множестве окружающих нас миров, желаешь урезать этим людям возможности невинных радостей.

— Я! — вскричал Дух.

— Ты хочешь лишить их возможности обедать каждый седьмой день, зачастую единственный день, когда о них вообще можно сказать, что они обедают, — сказал Скрудж. — Разве нет?

— Я! — вскричал Дух.

— Ты добиваешься, чтобы эти заведения закрывались в седьмой день? — сказал Скрудж. — А это сводится к тому же.

— Я добиваюсь! — воскликнул Дух.

— Прости меня, если я ошибаюсь. Это делается твоим именем или, по крайней мере, именем твоего семейства, — сказал Скрудж.

— Есть на этой вашей земле, — ответил Дух, — такие, кто притязает на то, что знает нас, и кто творит свои дела страсти, гордыни, недоброжелательства, ненависти, зависти, ханжества и себялюбия нашим именем, но они так же чужды нам и всей нашей родне, как если бы никогда не жили на свете. Помни это и вини в их делах их самих, а не нас.

Скрудж обещал, что будет помнить; и они, невидимые, как и прежде, двинулись дальше, в предместья города. Замечательным свойством Призрака (которое Скрудж подметил ещё у пекарни) было то, что, несмотря на свой исполинский рост, он с лёгкостью умещался в любом месте и стоял под низкой кровлей столь же изящно и столь же как подобает сверхъестественному существу, как мог бы стоять в любой высокой зале.

И быть может, удовольствие, которое доставляло доброму Духу выказывать эту свою способность, или же его собственная добрая, щедрая, сердечная натура и сочувствие ко всем беднякам привели его прямо к конторщику Скруджа; ибо туда он и направился, взяв с собой Скруджа, державшегося за его мантию; и на пороге Дух улыбнулся и остановился, чтобы благословить жилище Боба Крэтчита, окропив его из своего факела. Подумать только! Сам Боб получал всего пятнадцать «бобов» в неделю; по субботам он клал в карман всего пятнадцать тёзок своего христианского имени; и всё же Дух Нынешних Святок благословил его домишко в четыре комнаты!

Тут поднялась миссис Крэтчит, жена Крэтчита, одетая бедно, в дважды перелицованное платье, но щеголявшая лентами, которые дёшевы и на шесть пенсов производят весьма приличный вид; и она накрыла на стол с помощью Белинды Крэтчит, второй своей дочери, тоже щеголявшей лентами; а юный Питер Крэтчит тем временем тыкал вилкой в кастрюлю с картофелем и, забирая в рот уголки своего чудовищного воротничка (личной собственности Боба, пожалованной сыну и наследнику в честь праздника), радовался, что так блестяще разодет, и мечтал показать своё бельё в фешенебельных парках. И вот вбежали двое младших Крэтчитов, мальчик и девочка, с криком, что возле пекарни они учуяли гуся и узнали, что это их гусь; и, нежась в роскошных мыслях о шалфее и луке, эти юные Крэтчиты плясали вокруг стола и превозносили юного Питера Крэтчита до небес, а он (ничуть не гордый, хотя воротничок едва его не душил) раздувал огонь, пока медлительный картофель, забулькав, не застучал громко в крышку кастрюли, просясь, чтобы его вынули и очистили.

— Да что же это стряслось с вашим драгоценным отцом? — сказала миссис Крэтчит. — И с вашим братом, Малюткой Тимом! А Марта в прошлое Рождество и на полчаса так не опаздывала!

— Вот и Марта, мама! — сказала девушка, появляясь в дверях.

— Вот и Марта, мама! — закричали двое младших Крэтчитов. — Ура! Какой у нас гусь, Марта!

— Ну, Господь с тобой, милая, как же ты поздно! — сказала миссис Крэтчит, целуя её раз двенадцать и с хлопотливым усердием снимая с неё шаль и шляпку.

— Вчера вечером нам надо было закончить кучу работы, — ответила девушка, — а сегодня утром всё прибрать, мама!

— Ну что ж! Не беда, лишь бы ты пришла, — сказала миссис Крэтчит. — Садись к огню, милая, погрейся, Господь с тобой!

— Нет, нет! Папа идёт! — закричали двое младших Крэтчитов, которые были повсюду разом. — Прячься, Марта, прячься!

Марта спряталась, и вошёл маленький Боб, отец, с шарфом, свисавшим перед ним по меньшей мере на три фута, не считая бахромы; его поношенная одежда была заштопана и вычищена, чтобы выглядеть по-праздничному; а на плече у него сидел Малютка Тим. Увы, бедный Малютка Тим, у него был маленький костыль, а ноги его поддерживала железная рамка!

— А где же наша Марта? — вскричал Боб Крэтчит, оглядываясь.

— Не придёт, — сказала миссис Крэтчит.

— Не придёт! — сказал Боб, и его приподнятое настроение вдруг упало, ибо всю дорогу от церкви он был для Тима чистокровным скакуном и примчался домой, гарцуя. — Не придёт в Рождество!

Марте не хотелось видеть его огорчённым, пусть даже в шутку; поэтому она раньше времени вышла из-за дверцы чулана и бросилась к нему в объятия, а двое младших Крэтчитов подхватили Малютку Тима и утащили его в прачечную, чтобы он послушал, как поёт пудинг в котле.

— А как вёл себя маленький Тим? — спросила миссис Крэтчит, когда вдоволь посмеялась над доверчивостью Боба, а Боб вдоволь наобнимался с дочерью.

— Чистое золото, — сказал Боб, — и даже лучше. Он ведь так много сидит один, что как-то задумывается и думает самые удивительные вещи, какие только можно услышать. По дороге домой он сказал мне, что надеется, что люди видели его в церкви, потому что он калека и им, может быть, приятно вспомнить в Рождество, кто сделал так, что хромые нищие пошли, а слепые прозрели.

Голос Боба дрожал, когда он рассказывал им это, и задрожал ещё сильнее, когда он сказал, что Малютка Тим становится крепким и здоровым.

По полу застучал его проворный маленький костыль, и не успели сказать больше ни слова, как вернулся Малютка Тим, которого брат и сестра проводили к его скамеечке у огня; и пока Боб, отвернув обшлага — как будто, бедняга, их можно было истрепать ещё больше, — смешивал в кувшине какой-то горячий напиток из джина и лимонов, мешал его и мешал и поставил на подставку у огня томиться, юный Питер и двое вездесущих младших Крэтчитов отправились за гусем, с которым вскоре вернулись торжественной процессией.

Поднялась такая суета, что можно было подумать, будто гусь — редчайшая из птиц, пернатое чудо, рядом с которым чёрный лебедь — дело самое обыкновенное; и, по правде сказать, в этом доме он и был чем-то вроде того. Миссис Крэтчит разогрела подливку (приготовленную заранее в маленькой кастрюльке) так, что та зашипела; юный Питер с невероятным усердием толок картофель; мисс Белинда подсластила яблочный соус; Марта обтёрла горячие тарелки; Боб усадил Малютку Тима рядом с собой в крошечном уголке за столом; двое младших Крэтчитов расставили стулья для всех, не забыв и себя, и, заступив на свои посты, затолкали в рот ложки, чтобы не закричать, требуя гуся, прежде чем до них дойдёт очередь. Наконец блюда были поставлены на стол и прочитана молитва. За ней последовало затаённое молчание, пока миссис Крэтчит, медленно оглядев разделочный нож по всей длине, готовилась вонзить его в грудку; но когда она это сделала и когда хлынула долгожданная начинка, вокруг стола поднялся единый шёпот восторга, и даже Малютка Тим, раззадоренный двумя младшими Крэтчитами, застучал по столу черенком ножа и слабым голосом крикнул «ура!».

Такого гуся ещё никогда не бывало. Боб сказал, что не верит, чтобы когда-нибудь был зажарен такой гусь. Его нежность и вкус, величина и дешевизна вызывали всеобщее восхищение. С яблочным соусом и картофельным пюре его хватило на обед для всей семьи; более того, как с великим удовольствием сказала миссис Крэтчит (оглядывая крохотную косточку на блюде), они его так и не доели! Однако все наелись досыта, а младшие Крэтчиты в особенности пропитались шалфеем и луком до самых бровей! Но вот мисс Белинда сменила тарелки, и миссис Крэтчит одна вышла из комнаты — она слишком волновалась, чтобы терпеть свидетелей, — чтобы вынуть пудинг и принести его.

Something off in this translation?

Строфа третья. Второй из трёх духов2%
A1A2B1B2C1C2