Ворон
Однажды в мрачную полночь, слабый и усталый, я сидел и думал Над старыми книгами, полными давно забытых знаний. Я уже почти засыпал — и вдруг раздался стук, Как будто кто-то тихо-тихо стучал в дверь моей комнаты. «Это гость, — сказал я негромко, — стучит в дверь моей комнаты, Только гость, и больше ничего».
Ах, я ясно помню: это было в холодном декабре, И угли в камине, угасая, бросали на пол бледные тени. Я ждал утра с нетерпением. Напрасно я искал в книгах Утешения в печали — в печали о потерянной Леноре, О прекрасной, светлой девушке, которую ангелы зовут Ленорой. Здесь её имени никто не назовёт — никогда.
Шёлковые фиолетовые шторы тихо и печально шевелились, И мне становилось страшно, как никогда раньше. И, чтобы успокоить сердце, я стоял и повторял: «Это гость просит, чтобы его впустили в дверь моей комнаты. Поздний гость просит, чтобы его впустили в дверь моей комнаты. Это гость, и больше ничего».
Скоро я стал смелее и, больше не сомневаясь, Сказал: «Сэр или мадам, очень прошу вас, простите меня. Дело в том, что я задремал, а вы так тихо постучали, Так негромко стучали, стучали в дверь моей комнаты, Что я едва вас услышал». Тут я широко открыл дверь. Там была тьма, и больше ничего.
Я долго стоял и смотрел в эту тьму, удивляясь и боясь. Я сомневался и видел такие сны, каких не видел ещё ни один человек. Но тишина не прерывалась, и тьма молчала, И только одно слово прозвучало там шёпотом: «Ленора?» Это я прошептал, и эхо шёпотом ответило мне: «Ленора!» Только это, и больше ничего.
Я вернулся в комнату, и вся душа моя горела. Скоро я снова услышал стук, немного громче, чем раньше. «Конечно, — сказал я, — это что-то стучит в окно. Посмотрю, что там такое, и разгадаю эту тайну. Пусть сердце успокоится на минуту, а я узнаю, в чём тут дело. Это ветер, и больше ничего».
Я широко открыл окно, и, громко хлопая крыльями, В комнату важно вошёл Ворон, старый, как далёкие прошлые века. Он не поклонился мне, не остановился ни на минуту, А с видом лорда или леди взлетел над дверью моей комнаты. Он сел на бюст Паллады, греческой богини, над дверью моей комнаты. Сел, и сидит, и больше ничего.
Эта чёрная птица своим строгим и важным видом Заставила меня, несмотря на печаль, улыбнуться. «Хоть перья на голове у тебя и коротко острижены, — сказал я, — ты не трус, Мрачный, старый Ворон, прилетевший из тёмной ночи. Как тебя зовут на Плутоновом берегу Ночи, в царстве мёртвых?» Ворон каркнул: «Никогда».
Я очень удивился, что некрасивая птица так ясно говорит, Хотя в её ответе было мало смысла. Ведь все согласятся: ни один живой человек Ещё не видел такой птицы над дверью своей комнаты. Никто не видел птицы или зверя на бюсте над своей дверью С таким именем, как «Никогда».
Но Ворон, одиноко сидя на бюсте, сказал лишь Это одно слово, как будто вложил в него всю свою душу. Больше он ничего не сказал, не пошевелил ни одним пером. Наконец я едва слышно сказал: «Другие друзья давно улетели. Завтра и он покинет меня, как раньше улетели мои надежды». Тогда птица сказала: «Никогда».
Я вздрогнул: ответ прозвучал в тишине так точно. «Конечно, — сказал я, — это единственное слово, которое он знает. Он научился ему у несчастного хозяина, за которым Беда Шла всё быстрее и быстрее, пока во всех его песнях, Даже в грустных песнях о Надежде, не осталось одно слово: „Никогда — уж никогда“».
Но Ворон снова заставил мою печальную душу улыбнуться, И я сразу поставил мягкое кресло напротив птицы, бюста и двери. Потом, сев глубоко в бархатное кресло, я стал связывать Одну мысль с другой. Я думал: что эта страшная старая птица, Эта мрачная, некрасивая, худая, страшная птица, Хотела сказать, каркая «Никогда»?
Так я сидел и думал, не говоря ни слова Птице, чьи огненные глаза теперь жгли меня прямо в сердце. Я думал об этом и о многом другом, положив голову На бархатную подушку, на которую падал свет лампы. Но на эту фиолетовую бархатную подушку под светом лампы Она не положит голову — никогда!
Тут мне показалось, что воздух стал гуще и наполнился сладким запахом, Как будто рядом тихо ходили по ковру невидимые ангелы-серафимы. «Несчастный! — закричал я. — Это Бог через ангелов послал тебе Отдых, отдых и непенф — напиток, чтобы забыть о Леноре! Пей, о, пей этот добрый непенф и забудь потерянную Ленору!» Ворон каркнул: «Никогда».
«Пророк! — сказал я. — Злое создание! Птица или дьявол, но пророк! Прислал ли тебя Искуситель? Или буря тебя сюда принесла, Одинокого, но смелого, в эту пустую, заколдованную страну, В дом, где живёт Ужас? Скажи мне правду, прошу тебя: Есть ли, есть ли бальзам в Галааде — лекарство от моей боли?» Ворон каркнул: «Никогда».
«Пророк! — сказал я. — Злое создание! Птица или дьявол, но пророк! Ради небес над нами, ради Бога, которого мы оба любим, — скажи! Моя душа полна горя. Обнимет ли она в далёком Эдеме, в раю, Святую девушку, которую ангелы зовут Ленорой? Обнимет ли прекрасную, светлую девушку, которую ангелы зовут Ленорой?» Ворон каркнул: «Никогда».
«Пусть это слово будет нашим прощанием, птица или демон! — Закричал я, вскочив. — Возвращайся в бурю, на Плутонов берег Ночи! Не оставляй ни одного чёрного пера на память о твоей лжи! Оставь меня одного! Улетай с бюста над моей дверью! Вынь свой клюв из моего сердца и улетай от моей двери!» Ворон каркнул: «Никогда».
И Ворон не улетает, всё сидит, всё сидит На бледном бюсте Паллады прямо над дверью моей комнаты. Его глаза похожи на глаза демона, который видит сон, А свет лампы падает на него и бросает его тень на пол. И душа моя из этой тени, которая лежит на полу, Не поднимется — никогда!