Ворон

Русский · C2 Proficient

Free page · Switch language or level, and click or tap any word. Make a free account

EnglishEspañolFrançaisItalianoDeutschPortuguêsРусский简体中文繁體中文日本語한국어العربية

Ворон

Как-то в полночь, в час тоскливый, я, усталый и сонливый, Над томами, где таилось древних знаний волшебство, Задремал, клонясь всё ниже, — вдруг негромкий стук я слышу, Словно в дверь мою стучится кто-то, — слышу стук его. «Это гость, — пробормотал я, — в дверь стучит, и стук — его. Только гость — и ни души».

Ах, я ясно помню: было это в хмуром декабре, Каждый уголь, угасая, тень на пол ронял тогда. Ждал я утра с нетерпеньем; тщетно в книгах я забвенья Для печали всё искал — печали о моей Леноре, О лучистой, редкой деве — ангелы зовут Ленорой, — Здесь безымянной навсегда.

И печальный, зыбкий шорох шёлковых пурпурных штор Трепет мне внушал и ужас — я не ведал до того; И, чтоб сердца стук унять, я всё стоял и повторял: «Это поздний гость стучится, просит, чтоб впустить его, — Поздний гость у двери просит, чтоб я в дом впустил его, — Только гость — и ни души».

Вскоре дух во мне окреп, и, не колеблясь больше, внятно «Сэр, — сказал я, — иль мадам, простите, вот мои слова: Задремал я, а вы тихо так стучали, так невнятно, Так легко стучали в дверь мою, что слышал я едва…» — Тут я настежь дверь открыл — а там, пустынна и мертва, Тьма — и в ней ни существа.

Долго в эту тьму вперяясь, я стоял, дивясь, пугаясь, Сомневаясь, грезя тем, что смертный грезить не дерзал до той поры; Но молчанье длилось, длилось, тишь ни знаком не открылась, И одно лишь слово было там промолвлено: «Ленора?» Это я шепнул, и эхо мне в ответ шепнуло: «Ленора!» — Только эхо, и ни звука.

Я вернулся в комнату, и вся душа во мне горела, — Вскоре снова стук раздался, громче прежнего, сильней. «Верно, — молвил я, — там что-то у окна, в его решётке; Посмотрю, что там такое, и раскрою тайну поскорей, — Сердце, смолкни на мгновенье, — тайну я раскрою поскорей, — Ветер — только и всего».

Ставень я раскрыл, — и шумно, трепеща, взмахнув крылами, Ворон величавый вышел — гость святых старинных дней. Не отвесил мне поклона, не помедлил ни минуты, Но, с осанкой лорда, леди, сел над дверью комнаты моей — Сел на бюст Паллады, прямо над дверью комнаты моей, — Сел, уселся — вот и всё.

Тут эбеновая птица видом строгим и суровым, Чинной статью и осанкой грусть смягчила, и тогда, Улыбнувшись, я сказал ей: «Хоть хохол твой сбрит и срезан, Ты не трус, о мрачный, древний Ворон, что от брега Ночи прилетел сюда, — Как зовут тебя, владыка, там, где Плутонов берег Ночи?» Ворон молвил: «Никогда».

Удивлялся я немало, что нескладная та птица Говорит так ясно, — хоть ответ был мало к месту, невпопад; Ибо все мы согласимся: из живущих ни единый Не был удостоен видеть над дверями никогда Птицу ль, зверя ль на резном над дверью бюсте, да ещё С кличкой странной «Никогда».

Но, на бюсте безмятежном одиноко сидя, Ворон Только слово то промолвил, словно душу всю туда, В это слово, перелил он; больше ничего не молвил, Ни пером не шевельнул, — и я шепнул едва-едва: «Улетали прежде други; завтра он меня оставит, как Надежды — без следа». Птица молвила: «Никогда».

Вздрогнул я: так метко тишь нарушил он ответом складным. «Верно, — молвил я, — твердит он весь запас свой, что без труда Перенял у господина, за которым шла, не зная жалости, Беда, Шла всё ближе, гналась всё быстрей, — и у песен всех его тогда Стал один припев, у плачей по Надежде — скорбный навсегда: „Никогда — уж никогда“».

Но меня всё так же Ворон к улыбке скорбной склонял; Я придвинул кресло мягкое к птице, к бюсту, к двери — туда, И, в бархат опустившись, грёзу с грёзою сплетал, Размышляя: что ж зловещий этот вестник, что сюда Прилетел из древних лет, — нескладный, мрачный, тощий, жуткий, вещий, — что тогда Мыслил, каркая: «Никогда».

Так сидел я, всё гадая, ни полслова не роняя Птице, чьи глаза, как пламя, сердце жгли мне в глубине; Так гадал я и о многом, головой к подушке приникая, К бархату, где свет от лампы, торжествуя, лился, как всегда, — Но на этот бархат лиловый, весь в злорадном свете лампы, — о, беда! — Ей уж не склониться — «Никогда»!

Воздух, мнилось, стал густым, душистым, словно из незримого кадила, Что качали серафимы, — шаг их по ковру звенел тогда. «Жалкий! — я вскричал. — Тебе твой Бог дарует — с ангелами шлёт сюда Передышку — передышку и непенф от памяти о Леноре! Пей же, пей благой непенф, забудь утраченную Ленору навсегда!» Ворон молвил: «Никогда».

«Пророк! — сказал я. — Исчадье зла! Пророк, будь птица ты иль бес! Искуситель ли прислал, иль буря выбросила на берег тебя сюда, Одинокого, но не устрашённого, в пустынный этот край, заворожённый, В этот дом, где бродит Ужас, — правду мне скажи, молю я, — Есть ли — есть ли в Галааде бальзам? — скажи, молю, скажи мне: да?» Ворон молвил: «Никогда».

«Пророк! — сказал я. — Исчадье зла! Пророк, будь птица ты иль бес! Небесами, что над нами, Богом, что мы оба чтим всегда, — Этой скорбью отягчённой душе скажи: в далёком Эдеме Обнимет ли она святую деву, что ангелы зовут Ленорой, — Деву редкую, лучистую, что ангелы зовут Ленорой?» Ворон молвил: «Никогда».

«Будь же это знаком расставанья, птица или бес! — вскочив, я закричал. — Прочь, назад, в грозу и бурю, на Плутонов берег Ночи, прочь — туда! Не оставь пера чёрного в знак лжи, что изрекла твоя душа! Одиночества не нарушай! Покинь мой бюст над дверью навсегда! Вынь свой клюв из сердца моего и с двери прочь исчезни без следа!» Ворон молвил: «Никогда».

И, ни разу не вспорхнувши, всё сидит он, всё сидит он, Ворон, На бледном бюсте Паллады, прямо над дверью комнаты моей; И глаза его — как у демона, что погружён в мечты во сне, И над ним струится свет от лампы, тень его бросая на пол; И душе моей из тени той, что по полу плывёт, колеблясь, Не подняться — «Никогда»!

Something off in this translation?

Ворон6%
A1A2B1B2C1C2